Перейти к содержимому

4. Поиск причин и проблема причинности

Письменные источники середины седьмого века позволяют предположить, что в этой ситуации наметились две основные перспективы. Необходимо было найти объяснения неудачам римских войск на востоке, и они основывались почти исключительно на христианской эсхатологии, в которой грехи избранного народа, и в особенности грехи его вождей, занимали центральное место.1См., в частности, Suermann 1985; Kaegi 1969. Военные неудачи и социальные и экономические потрясения, вызванные постоянными войнами, означали, что императоры сталкивались с трудной задачей поддержания своей авторитета перед лицом критики (которая обычно принимала форму нападок на их советников) в отношении религиозной политики и политических приоритетов, а также с проблемами поддержания финансового и военного аппарата государства в рабочем состоянии. Это была не просто «идеологическая» проблема — физическое противодействие становилось как более частым, так и более оправданным в радикально изменившемся военно-политическом контексте второй половины седьмого века. Люди искали ответы на вопрос, почему римляне, избранный народ, были выбраны для наказания. Реакция различных правителей на эту ситуацию и их попытки справиться создаваемыми ею затруднениями указывают на идеологическую подоплёку проблемы: начиная с Константа II, проблема места, занимаемого имперской властью в цепочке связей между властью Господа Бога и римским народом, явно лежала в основе тех тем, которые привлекали наибольшее внимание. В частности, озабоченность православием императоров (и римского населения в целом) выражалась различными средствами в литературе и политической деятельности. В основе всего этого лежал фундаментальный вопрос о Божественной причинности, степени и эффективности свободы воли человека, а также месте обычного человека во всех этих формулах. Вопросы предопределения, детерминизма и природы свободной воли — все они рассматривались и предшествующими поколениями христианских мыслителей, но в седьмом веке, по-видимому, стали особенно острыми. Императоры, солдаты, священнослужители и миряне — все они были заинтересованы в их решении.2Эти вопросы приобрели особую остроту в течение седьмого столетия. Предысторию и содержание см. Amand 1945 и Haldon 1997b.

Проблемы причинно-следственной связи представляли собой ключевую область споров и разногласий в богословской и житийной литературе седьмого столетия. Вопросы, связанные с ними, особенно заметны в таких сборниках как чудеса Артемия, чудеса Димитрия, чудеса Ферапонта, или в Вопросах и Ответах, приписываемых Анастасию Синаиту.3Haldon 1992a. Но спор не ограничивался только богословской сферой, поскольку затрагивались и политические вопросы. Анастасий Синаит недвусмысленно связывал поражения римлян с принятием имперского монофелитства, а успехи римлян — с отказом от него,4Sermo iii adversus Monotheletas; см. также Вопросы и Ответы Анастасия Синаита, (Interrogationes et responsiones, qu. 65), где Анастасий явно связывает Божье наказание за грехи с военными и гражданскими бедствиями («Поэтому, возлюбленный [брат мой], когда ты видишь недостойного и дурного либо царя, либо начальника, либо архиерея, не удивляйся, но знай и веруй, что за беззакония наши мы преданы [во власть] такого тирана») . в то время как некоторые другие тексты аналогичным образом ссылались на судьбу Константа II как на справедливое наказание.5Peeters 1933, 260 (греческая версия, составленная в последние годы правления Льва III на основе более ранней латинской Vita); Vita Maximi Confessoris, 105C–D. См. также Devréesse 1935, 66.20f. Автор сборника чудес Ферапонта сравнивал нашествия и завоевания агарян с ветхозаветным потопом, вызванным грехами избранного народа.6Mirac. Therapontis, §II, 6. См. Haldon 2007c. Подобные представления разделяются и в сборнике назидательных историй, или Повествований, приписываемых Анастасию Синаиту.7См., например, рассказ C4, частично изданный (без пролога) Nau 1903, 87.14–15; и Flusin 1991, 382 и прим. 3. Предполагалась тесная взаимосвязь между имперским православием и судьбой империи — папа Мартин прямо указывает на это в своём письме к молодому Константу по вопросу монофелитской доктрины;8Mansi x, 789D–797B: см. 793C, 796D–797A (Winkelmann 2001, no. 114 с дополнительной литературой по вопросу подлинности письма). и Софроний Иерусалимский утверждал то же самое в письме к константинопольскому патриарху Сергию.9ACO II, 2, 410–94, на 490–2 (зачитано на Шестом Вселенском соборе в 681 году) (Winkelmann 2001, no. 45).

Объяснения практически полностью сводились к божественному возмездию.10Полезный обзор см. в Kaegi 1969. В противовес этому, советники Константа II пытались объяснить поражения имперских армий, обвиняя Максима Исповедника и папу Мартина в измене. Мартин, как утверждалось, поддержал восстание экзарха Олимпия в Италии и таким образом способствовал потере западных территорий;11Mansi x, 850D–E, 855D–E, 856A (Winkelmann 2001, no. 138). В защиту Мартина см. его Ep. xiv ad Theodorum (Mansi x, 849D–850E; Winkelmann 2001, no. 140); по поводу суда и изгнания Максима и его сторонников, см. Brandes 1998; Allen, Neil 2002. Максим, якобы, призывал экзарха Петра отказаться выполнять императорские приказы, экзарха Григория — восстать, оскорблял императора и способствовал потере Египта, Александрии, Пентаполиса, Триполи и Африки.12PG 90, 112A–B, 112C–D, 113C, 112A (Winkelmann 2001, no. 132). Во время первого допроса Мартину, по-видимому, было отказано в праве обсуждать догматические вопросы на том основании, что речь шла только о политических и светских делах.13Vita Martini (ed. Peeters), 259. Констант II, естественно, имел личный интерес в поиске альтернативной причины своих поражений, и нет ни малейшего намёка на то, что он обвинял в этом что-то, кроме конкретных людей и их действий, ошибочных или преступных. Напротив, его сын и преемник Константин IV, хотя и не признавал открыто ответственность политики своего отца, тем не менее молчаливо признал это, когда созвал Шестой Вселенский собор и когда сослался на политические проблемы как на главную причину задержки в восстановлении диалога между имперской партией и [церковной] оппозицией.14Vita Martini (ed. Peeters), 259. Папа Агафон ясно связывал военные успехи императоров с поддержкой или отсутствием православия;15ACO III, 2, 123–39, на 126.11–25; (письмо, зачитанное на Шестом Вселенском соборе; Winkelmann 2001, no. 158). и позже жития поднимали ту же тему.16V. Gregorii Agrigentini, 269.86ff. (написано в Риме в период между 750 и концом 820-х годов). Логика божественного наказания могла быть использована с любой стороны: монофелит пресвитер Константин из Апамеи утверждал на Шестом соборе, что учение о единой воле — которое он считал православием — следует защищать, поскольку именно отказ от него привел к недавним поражениям от рук булгар.17Mansi xi,617A–C. И хорошо известно, что монофизитские тексты связывают военные бедствия империи в седьмом веке с халкидонской позицией имперского правительства.18См. Brock 1982. Сходные настроения повлияли на решение Филиппика (711–13) о повторном введении монофелитства в качестве официального православия, и могли сыграть ключевую роль в привлечении поддержки таких церковных деятелей, как Герман, впоследствии патриарх, и Андрей Критский.19См. замечания Бека (Beck 1959, 474, 500), а также Винкельманна (Winkelmann 2001, nos. 176, 177). По Андрею, см. Auzépy 1995b; также ODB I, 93; Cunningham 1990, 38–42; 1998.

Таким образом, в восточно-средиземноморском обществе в то время наблюдалась более выраженная, чем обычно, озабоченность природой причинности и её взаимосвязью с человеческими действиями, хотя часто это могло быть сильно завуалировано озабоченностью «здравым смыслом». Причины такого повышенного интереса нетрудно определить: если не удастся правильно определить причины болезней, поражающих как отдельных людей, так и христианское сообщество в целом, невозможно определить форму, которую должно принять лекарство.20Некоторые из канонов Пято-шестого собора особенно обеспокоены этим вопросом и стремятся укрепить надлежащие, православные практики и запретить те, которые представляются неортодоксальными: см., например, каноны 50, 61, 62, 65, 68, 94 (запрещение ряда эллинских — то есть языческих — практик, которые, как было сказано, преобладали в некоторых провинциальных областях), и обсуждение Haldon 1997a, 334ff. Сборники, такие как чудеса Артемия, датированные последними сорока годами седьмого века,21Haldon 1997b, 33–4. играют важную роль в этом отношении и представляют собой особый этап в эволюции новых взглядов. Ибо, хотя они иллюстрируют способы, которыми причинно-следственная связь формирует «обычное» отношение к проблемам болезни и исцеления, они также допускают, что это всего лишь один элемент одного из уровней гораздо более широкого континуума допущений и установок, предполагающих, что правильное объяснение событий автоматически приведёт к православному пониманию взаимосвязи между человеческой деятельностью и божественной волей. Такие тексты, как сборник чудес Артемия, были особенно озабочены последствиями неправильного ответа: в Miracula автор зачастую враждебно относится к традиционной эллинистической медицине, поскольку ослеплённые верой в неё не видят истинных причин болезни.22Haldon 1997b, 44ff. Другие писатели того периода, включая Андрея Критского, которому можно приписать собрание чудес Ферапонта, и автор сборника чудес святого Димитрия, были также обеспокоены этим вопросом. Эти авторы подчёркивали действенность чудесных исцелений и вмешательства своих заступников, которых они горячо защищали от тех, кто выражал какое-то сомнение или или недоверие — формула, также представленная в Вопросах и Ответах, приписываемых Анастасию Синаиту, составленных, вероятно, в конце седьмого века.23Auzépy 1995a, особенно 36f.; Haldon 2007c. Таким образом, озабоченность автора (или составителя) чудес Артемия, хотя и ограниченная контекстом культа константинопольского святого, отражала также проблемы, которые затрагивали всё восточно-римское общество и его судьбу. Решающий вопрос о том, в какой степени человеческие дела действительно зависят от человеческих усилий, и сопутствующая проблема соотношения божественных и человеческих причинных сил имели прямое отношение к политической судьбе империи. Такой писатель, как автор чудес Артемия, работавший в годы после правления Константа II,24Балканская экспедиция Константа и создание временной столицы на Сицилии были глубоко непопулярны среди населения Константинополя и администрации: Theoph. 348.4–8; 351.25–8 (Mango, Scott 1997, 486, 490–1). когда война была обычным явлением и должна была стать одним из факторов в сознании городского населения,25В 679 году, например, Константин IV отмечает в своём письме к патриарху Георгию, что задержка с созывом Шестого собора была вызвана главным образом его занятостью военными делами: ACO II, 2., 10.21ff. В предисловии к чудесам Ферапонта, действие которых также разворачивается в Константинополе, автор молит святого присматривать за городом и защищать его от окружавших его варваров, что является достаточным свидетельством постоянного страха нападения: Mirac. Therapontis (ed. Deubner), 125, 10.11–16. вряд ли не осознавал значения этого спора о том, в какой степени люди распоряжаются своей судьбой. Определение, сохранение и единство православия имели решающее значение для восточно-римских представлений о том, как будет развиваться судьба империи, что подчёркивалось, в частности, в переписке Максима Исповедника и папы Мартина, и столь же ярко выражалось в канонах Пято-шестого собора в Константинополе в 692 году.26Maximos: Ep. x (PG 91, 449–53) 452D; Martin: Ep. iii ad Constantem imp. (Mansi x, 789–97), 796D–E (Winkelmann 2001, no. 114). По Пято-шестому собору см. Haldon 1997a, 317ff.

В основе этих событий лежит монофелитский спор, который представляет собой один из наиболее важных индикаторов рассматриваемых вопросов. В то время как имперского правительства добиться единообразия вероучения во всей империи — и тем самым укрепить имперскую власть — являлись основными факторами конфликта между диофизитами и монофизитами, в данном случае источником конфликта стала сама имперская власть.27Более подробное обсуждение см. Haldon 1986a, особенно 166ff. и 1997a, 348–71, 425–35. По монофелитскому спору см. литературу и обсуждение Haldon 1986a, 166f., 173–7; 1997a, 300–3, 304ff; а подробный указатель и комментарии к источникам см., в частности, в ценном обзоре Winkelmann 2001; Brandes 1998. И нет никаких сомнений в том, что с 640-х годов имперская власть столкнулась с вызовами и оппозицией качественно и количественно иного порядка, чем те, с которыми ей приходилось бороться до этого времени. То, как далеко зашло монофелитское правительство, заклеймив таких людей, как монах Максим Исповедник, предателями, ответственными за сдачу востока арабам, показательно, но есть и другие признаки, особенно заметные в политической деятельности, как мы увидим ниже.28Relatio motionis, или отчёт о допросах Максима в императорском дворце, PG 90, 109–29 (Winkelmann 2001, no. 132; Allen, Neil 2002, 48–74), содержит массу интересных подробностей. См., например, 112A–D. Несмотря на то, что он написан сторонниками Максима и характеризуется в значительной мере предвзятым отношением к императору и, в особенности, к его советникам, он явно основан на свидетельствах очевидцев и на реальных допросах: вопросы, приписываемые имперским чиновникам, и особенно политическая линия, на которой основываются эти вопросы, полностью согласуются с имперской политикой, насколько она нам известна из других источников (таких как Типос, изданный правительством Константа в 648 году: Winkelmann 2001, no. 106). Необходимо современное критическое издание этих текстов, прежде чем можно будет в полной мере оценить сложность их компоновки. Другие литературные источники: Haldon 1986a, 174–7; Brandes 1998; Allen, Neil 2002.

  • 1
    См., в частности, Suermann 1985; Kaegi 1969.
  • 2
    Эти вопросы приобрели особую остроту в течение седьмого столетия. Предысторию и содержание см. Amand 1945 и Haldon 1997b.
  • 3
    Haldon 1992a.
  • 4
    Sermo iii adversus Monotheletas; см. также Вопросы и Ответы Анастасия Синаита, (Interrogationes et responsiones, qu. 65), где Анастасий явно связывает Божье наказание за грехи с военными и гражданскими бедствиями («Поэтому, возлюбленный [брат мой], когда ты видишь недостойного и дурного либо царя, либо начальника, либо архиерея, не удивляйся, но знай и веруй, что за беззакония наши мы преданы [во власть] такого тирана») .
  • 5
    Peeters 1933, 260 (греческая версия, составленная в последние годы правления Льва III на основе более ранней латинской Vita); Vita Maximi Confessoris, 105C–D. См. также Devréesse 1935, 66.20f.
  • 6
    Mirac. Therapontis, §II, 6. См. Haldon 2007c.
  • 7
    См., например, рассказ C4, частично изданный (без пролога) Nau 1903, 87.14–15; и Flusin 1991, 382 и прим. 3.
  • 8
    Mansi x, 789D–797B: см. 793C, 796D–797A (Winkelmann 2001, no. 114 с дополнительной литературой по вопросу подлинности письма).
  • 9
    ACO II, 2, 410–94, на 490–2 (зачитано на Шестом Вселенском соборе в 681 году) (Winkelmann 2001, no. 45).
  • 10
    Полезный обзор см. в Kaegi 1969.
  • 11
    Mansi x, 850D–E, 855D–E, 856A (Winkelmann 2001, no. 138). В защиту Мартина см. его Ep. xiv ad Theodorum (Mansi x, 849D–850E; Winkelmann 2001, no. 140); по поводу суда и изгнания Максима и его сторонников, см. Brandes 1998; Allen, Neil 2002.
  • 12
    PG 90, 112A–B, 112C–D, 113C, 112A (Winkelmann 2001, no. 132).
  • 13
    Vita Martini (ed. Peeters), 259.
  • 14
    Vita Martini (ed. Peeters), 259.
  • 15
    ACO III, 2, 123–39, на 126.11–25; (письмо, зачитанное на Шестом Вселенском соборе; Winkelmann 2001, no. 158).
  • 16
    V. Gregorii Agrigentini, 269.86ff. (написано в Риме в период между 750 и концом 820-х годов).
  • 17
    Mansi xi,617A–C.
  • 18
    См. Brock 1982.
  • 19
    См. замечания Бека (Beck 1959, 474, 500), а также Винкельманна (Winkelmann 2001, nos. 176, 177). По Андрею, см. Auzépy 1995b; также ODB I, 93; Cunningham 1990, 38–42; 1998.
  • 20
    Некоторые из канонов Пято-шестого собора особенно обеспокоены этим вопросом и стремятся укрепить надлежащие, православные практики и запретить те, которые представляются неортодоксальными: см., например, каноны 50, 61, 62, 65, 68, 94 (запрещение ряда эллинских — то есть языческих — практик, которые, как было сказано, преобладали в некоторых провинциальных областях), и обсуждение Haldon 1997a, 334ff.
  • 21
    Haldon 1997b, 33–4.
  • 22
    Haldon 1997b, 44ff.
  • 23
    Auzépy 1995a, особенно 36f.; Haldon 2007c.
  • 24
    Балканская экспедиция Константа и создание временной столицы на Сицилии были глубоко непопулярны среди населения Константинополя и администрации: Theoph. 348.4–8; 351.25–8 (Mango, Scott 1997, 486, 490–1).
  • 25
    В 679 году, например, Константин IV отмечает в своём письме к патриарху Георгию, что задержка с созывом Шестого собора была вызвана главным образом его занятостью военными делами: ACO II, 2., 10.21ff. В предисловии к чудесам Ферапонта, действие которых также разворачивается в Константинополе, автор молит святого присматривать за городом и защищать его от окружавших его варваров, что является достаточным свидетельством постоянного страха нападения: Mirac. Therapontis (ed. Deubner), 125, 10.11–16.
  • 26
    Maximos: Ep. x (PG 91, 449–53) 452D; Martin: Ep. iii ad Constantem imp. (Mansi x, 789–97), 796D–E (Winkelmann 2001, no. 114). По Пято-шестому собору см. Haldon 1997a, 317ff.
  • 27
    Более подробное обсуждение см. Haldon 1986a, особенно 166ff. и 1997a, 348–71, 425–35. По монофелитскому спору см. литературу и обсуждение Haldon 1986a, 166f., 173–7; 1997a, 300–3, 304ff; а подробный указатель и комментарии к источникам см., в частности, в ценном обзоре Winkelmann 2001; Brandes 1998.
  • 28
    Relatio motionis, или отчёт о допросах Максима в императорском дворце, PG 90, 109–29 (Winkelmann 2001, no. 132; Allen, Neil 2002, 48–74), содержит массу интересных подробностей. См., например, 112A–D. Несмотря на то, что он написан сторонниками Максима и характеризуется в значительной мере предвзятым отношением к императору и, в особенности, к его советникам, он явно основан на свидетельствах очевидцев и на реальных допросах: вопросы, приписываемые имперским чиновникам, и особенно политическая линия, на которой основываются эти вопросы, полностью согласуются с имперской политикой, насколько она нам известна из других источников (таких как Типос, изданный правительством Константа в 648 году: Winkelmann 2001, no. 106). Необходимо современное критическое издание этих текстов, прежде чем можно будет в полной мере оценить сложность их компоновки. Другие литературные источники: Haldon 1986a, 174–7; Brandes 1998; Allen, Neil 2002.