Перейти к содержимому

3. Имперская политика и восприятие

Наиболее существенным для последующих событий был тот факт, что, как уже отмечалось, придворный истеблишмент был сам связан с этими изменениями во взглядах и способах, которыми люди осмысливали свой мир с 560-х годов. При этом, учитывая собственное ви́дение императорами своего места в мире, выражавшихся через имперский церемониал и отношение к религиозной и внешней политике, эти изменения способствовали развитию тех элементов, которые придавали особое значение божественно санкционированной природе и священным источникам имперской власти, как способу укрепления единства и гармонии римского имперского порядка.1См. Haldon 1986a, 147ff. и 161–5 для ознакомления со свидетельствами и более ранней литературой. Обратите также внимание на свидетельства всё более «литургических» аспектов имперского церемониала, как, например, в эволюции ритуала коронации: литературу и обсуждение см. Haldon 1997a, 284f. Имперская религиозная политика в период от Юстина II до Ираклия и далее, отмеченная ростом нетерпимости к религиозным инакомыслящим, иллюстрирует ещё один аспект этой тенденции и интенсификацию этого общего сдвига в восприятии и культурном самосознании.2Принудительное крещение и усиливающееся преследование иудеев симптоматично. См. Dagron, Déroche 1991 (с новым изданием и комментарием Doctrina Jacobi nuper baptizati); Déroche 1991; Dagron 1991a. Имперская политика по отношению к монофизитским общинам восточных провинций, которая всегда балансировала между попытками примирения и репрессиями, в конце концов привела к выработке сначала моноэнергийного, а затем монофелитского компромиссов, ни один из которых не достиг своих первоначальных целей. См. обсуждение Haldon 1997a, 297ff., и Rochow 1976. В то же время наблюдается всё более и более тесное совпадение интересов церкви и государства, по крайней мере на формальном уровне (хотя, конечно, сохраняется ряд противоречий, не в последнюю очередь по поводу разграничения сфер полномочий). Растущая литургизация императорского церемониала и особенно коронации — реальный разрыв с античными традициями римского прошлого — подчёркивала официально санкционированную корпоративную идентичность светской и духовной сфер, их взаимозависимость и взаимное влияние. Церковь в пределах восточной части Римской империи становится восточно-римской имперской церковью.3Haldon 1997a, 284. Наряду с новым акцентом на божественных источниках имперской земной власти также очевидна тенденция к повторному утверждению границ: между миром православным, отождествляемым с избранным народом, и неправославным «внешним» миром (географически или духовно).4Параллель между римлянами и избранным народом Ветхого Завета стала особенно заметна в седьмом столетии: см. MacCormack 1982, 295ff.; Dvornik 1966, 2, 797, 823. Это в определённой степени отражало давний аспект христианского мышления, в котором самобытность христианской общины определялась представлением о том, что каждый её индивидуум — через духовное присутствие Христа — качественно отличается от нехристиан и, таким образом, она составляет особую, ограниченную группу.5Самая крайняя форма этого подхода отражена в манихейских верованиях, согласно которым только избранный, который через практику крайнего аскетизма пытался очистить тело от всякого зла, достигнет спасения: см. Gager 1982; Drijvers 1984, 109–10, который отмечает, что (у манихейских мыслителей) «человеческое тело часто сравнивается с военным лагерем, который должен быть защищён от внешнего врага».

Убеждения никогда не являются простым «отражением» социальных условий. Наоборот, по мере того, как люди пытались соотнести свои предположения о том, как устроен мир, со своим восприятием того, как он меняется, нарративы социального существования — принятые как само собой разумеющиеся социальные правила, регулирующие поведение людей в различных социальных структурах, в которых они пребывают, — были изменены и в конечном итоге трансформированы. И именно трансформация этих представлений о мире позволила изменить соотвествующие модели поведения. Причём нарративы встраиваются в письменные тексты на разных уровнях, зачастую с довольно разными уровнями интеллектуальной и лингвистической утончённости. Вследствие этого письменные источники дают нам двоякую картину: описания социальных практик и верований, которые, как полагали отдельные наблюдатели, они видели, и набор имплицитных теорий о том, как человеческие и божественные структуры воздействуют на мир. Анализ этих представлений, где бы они ни содержались, имеет основополагающее значение для наших усилий по выявлению коренных причин изменений в образе мышления и поведения.6О подходе к вопросу нарративного конструировании, концепциях реальности и способах, которыми тексты обеспечивают симптоматическое прочтение воспринимаемых автором реальностей, см. Haldon 1986a, 145–54, с литературой; и Schiltz 1967, особенно 1–103, 262–83.

Великая победа, одержанная в 627 году императором Ираклием над персами, возможно, придала этим изменениям определённую легитимность. Обещание нового «золотого века» римского владычества появляется в трёх различных и не связанных между собой текстах: переработанном варианте сирийского Романа об Александре, в Шестодневе, сочинённом Георгием Писидой в честь персидской победы Ираклия, и в астрологическом предсказании, сохранившемся у Феофилакта Симокатты.7См. Reinink 1985; и обсуждение Whitby 1992, 73. Но в течение следующего десятилетия крах римской власти перед лицом первых исламских завоеваний привёл эту зарождавшуюся систему представлений в беспорядок и разрушил новый консенсус, который только начинал формироваться. В то же время развивалась тенденция к культурной интроверсии, проявлявшаяся в литературных источниках по отношению к «чужакам», и это усугублялось материальными последствиями войн и исламских завоеваний второй половины седьмого века.8Данная «интроверсия» была не просто культурным и идеологическим феноменом, о чём свидетельствует отношение к чужакам или идентификация арабов как орудий Божьих, используемых для наказания римлян за их грехи: см., например, синодальное послание патриарха Иерусалимского Софрония (PG 87, col. 3147–3200); его рождественскую проповедь (Usener 1886); его крещенскую проповедь (Papadopoulos-Kerameus 1898, 151–168); а также см. письмо Максима Исповедника, Ep. 14 (PG 91, 540). Это также проявилось и, возможно, было усилено длительным физическим сужением восточно-римского кругозора. Археологические данные свидетельствуют о том, что к середине седьмого века коммерческая и торговая деятельность, не связанная с предметами роскоши, становилась всё более регионализированной: см. обсуждение Brubaker, Haldon 2011, глава 6. Это относится даже к Константинополю, который пользовался более ограниченными ресурсами, чем в шестом веке. См. Hayes 1980; и Hayes 1992, 7, 53. Также верно и то, что ограничения на передвижение в периоды постоянных военных действий временами должны были быть значительными (обратите внимание на жалобу Софрония в рождественской проповеди, упомянутой выше, что военные действия препятствуют посещению Вифлеема). Тем не менее, здесь есть определённый парадокс, поскольку физические контакты с широким миром или осведомлённость о нём среди более привилегированных в культурном и экономическом отношении людей, очевидно, не сократились. Об этом красноречиво свидетельствуют факты продолжающейся международной торговли дорогими товарами и предметами роскоши по морю. См. обзоры Brandes 1989, 152–60 и Wickham 2005, 780–93; и, для сравнения, Claude 1985.

  • 1
    См. Haldon 1986a, 147ff. и 161–5 для ознакомления со свидетельствами и более ранней литературой. Обратите также внимание на свидетельства всё более «литургических» аспектов имперского церемониала, как, например, в эволюции ритуала коронации: литературу и обсуждение см. Haldon 1997a, 284f.
  • 2
    Принудительное крещение и усиливающееся преследование иудеев симптоматично. См. Dagron, Déroche 1991 (с новым изданием и комментарием Doctrina Jacobi nuper baptizati); Déroche 1991; Dagron 1991a. Имперская политика по отношению к монофизитским общинам восточных провинций, которая всегда балансировала между попытками примирения и репрессиями, в конце концов привела к выработке сначала моноэнергийного, а затем монофелитского компромиссов, ни один из которых не достиг своих первоначальных целей. См. обсуждение Haldon 1997a, 297ff., и Rochow 1976.
  • 3
    Haldon 1997a, 284.
  • 4
    Параллель между римлянами и избранным народом Ветхого Завета стала особенно заметна в седьмом столетии: см. MacCormack 1982, 295ff.; Dvornik 1966, 2, 797, 823.
  • 5
    Самая крайняя форма этого подхода отражена в манихейских верованиях, согласно которым только избранный, который через практику крайнего аскетизма пытался очистить тело от всякого зла, достигнет спасения: см. Gager 1982; Drijvers 1984, 109–10, который отмечает, что (у манихейских мыслителей) «человеческое тело часто сравнивается с военным лагерем, который должен быть защищён от внешнего врага».
  • 6
    О подходе к вопросу нарративного конструировании, концепциях реальности и способах, которыми тексты обеспечивают симптоматическое прочтение воспринимаемых автором реальностей, см. Haldon 1986a, 145–54, с литературой; и Schiltz 1967, особенно 1–103, 262–83.
  • 7
    См. Reinink 1985; и обсуждение Whitby 1992, 73.
  • 8
    Данная «интроверсия» была не просто культурным и идеологическим феноменом, о чём свидетельствует отношение к чужакам или идентификация арабов как орудий Божьих, используемых для наказания римлян за их грехи: см., например, синодальное послание патриарха Иерусалимского Софрония (PG 87, col. 3147–3200); его рождественскую проповедь (Usener 1886); его крещенскую проповедь (Papadopoulos-Kerameus 1898, 151–168); а также см. письмо Максима Исповедника, Ep. 14 (PG 91, 540). Это также проявилось и, возможно, было усилено длительным физическим сужением восточно-римского кругозора. Археологические данные свидетельствуют о том, что к середине седьмого века коммерческая и торговая деятельность, не связанная с предметами роскоши, становилась всё более регионализированной: см. обсуждение Brubaker, Haldon 2011, глава 6. Это относится даже к Константинополю, который пользовался более ограниченными ресурсами, чем в шестом веке. См. Hayes 1980; и Hayes 1992, 7, 53. Также верно и то, что ограничения на передвижение в периоды постоянных военных действий временами должны были быть значительными (обратите внимание на жалобу Софрония в рождественской проповеди, упомянутой выше, что военные действия препятствуют посещению Вифлеема). Тем не менее, здесь есть определённый парадокс, поскольку физические контакты с широким миром или осведомлённость о нём среди более привилегированных в культурном и экономическом отношении людей, очевидно, не сократились. Об этом красноречиво свидетельствуют факты продолжающейся международной торговли дорогими товарами и предметами роскоши по морю. См. обзоры Brandes 1989, 152–60 и Wickham 2005, 780–93; и, для сравнения, Claude 1985.