Перейти к содержимому

2. Изменение отношения к имперской власти

Имперская христианская идеология отождествляла интересы христиан с интересами римского государства через представление — впервые полностью выраженное Евсевием Кесарийским — о единой земной ортодоксии, отражающей незримый небесный порядок. Римская империя понималась как единственная законная империя, санкционированная божественным повелением.1См. Baynes 1934; Dagron 1968; Alexander 1962; Dvornik 1966, 2, 672–723. В контексте эпохи завоеваний, в которой доминировал такой могущественный интервенционистский законодатель, как Юстиниан,2См. также Rubin 1960, 127ff.; и особенно Fögen 1987, 140ff. об интервенционистско-инструментальном характере законодательной деятельности Юстиниана. и в которой весь груз традиций и восприятия реальности служил укреплению имперской власти и идеи о том, что империи предопределена божественная поддержка для достижения победы над своими врагами, эта имперская идеология оставляла мало места для чего-либо, кроме крайне локализованных и очень фрагментированных проявлений оппозиции.3Способы укрепления имперской власти на всей территории империи, особенно в городах империи, посредством установки изображений императоров, надписей на памятниках, публичной демонстрации имперского законодательства, а также упоминания имени императора в церковной литургии, были особо отмечены Китцингером (Kitzinger 1954) и Дворником (Dvornik 1966, 2, 652f.). См. также Grabar 1936, 265. Ещё в конце шестого века церковный историк Евагрий мог преподнести критику налога хрисаргир (установленного императором Константином и отменённого Анастасием) в форме аргумента в пользу имперской системы как божественно установленной и богохранимой, согласующейся с православной верой и обычаями, и призванной побеждать в борьбе с ересями и варварскими угрозами.4Evagrios, HE, iii, 40–1.

Это не значит, что во время правления Юстиниана не было оппозиции или критики императоров. Но в целом враждебность к императору отражала частные и строго ограниченные корыстные интересы: например, германских воинов и их лидеров в случае восстаний против Льва I и Зенона в конце пятого века,5См. Jones 1964, 221–9. или сенаторской элиты в Константинополе в период до и во время так называемого восстания «Ника» в 532 году.6В частности, относительно восстания «Ника» и его причин см . анализ Gizewski 1988, особенно о роли оппозиционных групп в сенатском истеблишменте и идейно-политических теориях, лежащих в основе данной оппозиции. По не-элитарной оппозиции, особенно в армии, см. Kaegi 1981, особенно стр. 41–119. Нападки Прокопия на Юстиниана в этом смысле нетипичны: в них отражена точка зрения небольшой, высокообразованной социальной группы, которая мало влияла на население в целом. Кроме того, суждения Прокопия никогда не предполагалось публиковать при его жизни.7См. Tinnefeld 1971,191–3; Cameron 1985, особенно 242ff.; Brubaker 2004; Brubaker 2005. Другие заговоры против Юстиниана или Тиберия Константина (заговор Маркелла и Аблабия в 562 году; неудавшиеся перевороты Юстиниана, внучатого племянника императора Юстиниана I, против Тиберия Константина в 578 и 580 годах), опять-таки, были связаны с весьма ограниченными вопросами — фискальными и денежными проблемами в Константинополе или династическим соперничеством внутри императорской семьи.8См. Ioannis Malalae, Chronographia, 493ff. относительно заговора 562 года; и Kaegi 1981, 62, относительно событий 578 и 580 годов. Военные мятежи или бунты, как правило, отражали непосредственную озабоченность плохо оплачиваемых или испытывающих невзгоды солдат, а не какую-либо конкретную политическую или идеологическую позицию. Это так же верно как в отношении мятежа балканских войск и восстания под предводительством Фоки в 602 году, так и в отношении мятежей на восточном фронте в 580–590-х годах или в Северной Африке в 530-х годах.9По мятежу 602 года см. Theoph. Sim., Historia, viii. 6–15; Theophanes, 283ff.; и Chron. Pasch., 693f. вместе с изложением у Кэги (Kaegi 1981, 101–19); по мятежу в Монокартоне (Месопотамия) в 588–9 годах: Evagrios, vi, 5f.; Theoph. Sim., iii, 1f. и Kaegi 1981, 68ff. О других случаях на восточном фронте в шестом веке см. ibid., 64–8; и о Северной Африке см. Jones, 1964, 277, 293; Kaegi 1981,47ff. Обзор военных беспорядков шестого века, проведённый Кэги, совершенно чётко показывает, что это были крайне локализованные претензии по поводу жалования и условий службы, как римских или варварских офицеров, так и рядовых солдат, которые и приводили к мятежам и восстаниям в этот период; см. его выводы на стр. 49f., 61–3, 87–8. В армии не было единой альтернативной властной группы, поскольку интересы офицеров, по-видимому, в целом отождествлялись с интересами государства и его политики: успешное продвижение по службе и награды были основными карьерными целями группы, которая состояла из людей с весьма различным социальным, культурным и этническим происхождением. За исключением их собственной профессии, они не представляли никакой особой властной группировки или элиты, и подавляющее большинство обладало лишь ограниченными частными ресурсами, на которые они могли бы положиться, если бы оказались в немилости у императора.10Важное значение в этом отношении имеет процесс отстранения представителей сенаторской элиты от военной карьеры, завершённый Диоклетианом, который отдавал предпочтение тем, кто имел всадническое происхождение. И хотя Константин I вновь открыл сенаторам доступ к должностям в гражданской администрации, в армии отныне доминировали представители всаднического или иного — в том числе варварского — происхождения. См. Jones 1964, 48–9, 207; и особенно Jones 1963; также Hopkins 1965; MacMullen 1964. И совершенно ясно, что, несмотря на паранойю Юстиниана, такие могущественные военачальники, как Велисарий, не были заинтересованы в том, чтобы бросить вызов политическому порядку ни в своих собственных притязаниях, ни в качестве номинальных лидеров для удовлетворения чьих-то иных интересов.11См. Prokopios, BG II, xxix.17f., например, где Велисарий отвергает предложение готов претендовать на трон. Многие военачальники, подобные Велисарию, обладали значительными отрядами личных телохранителей (bucellarii), например, офицер Валериан, у которого их было более тысячи: Prokopios, BG III, xxvii.3; сам Велисарий имел в какой-то момент 7000 таких солдат: Prokopios, BG III, i.18–20. Противостояние между различными группами населения или войска, а также связанные с этим разногласия внутри общества в целом, затушёвывались очевидными успехами царствования Юстиниана, которые могли быть отображены как в имперской пропаганде, так и в имперском законодательстве — как признаки благоустроенной и богохранимой империи. Другими словами, роль победоносного и православного императора как физического воплощения божественного замысла для преуспеяния римлян как избранного народа имела центральное значение в формировании и актуализации политической стабильности в это время. Действительно, оппозиция императорам, особенно военная, не воспринималась современниками как эффективное решение проблем.12См. комментарии Кэги о Прокопии, Кориппе и Менандре Протекторе: Kaegi 1981, 42–6. Экономические и фискальные проблемы, с которыми сталкивалось государство, и которые лежали в основе критики, высказанной, например, Прокопием и Агапием, не отражали общих представлений, несмотря на то, что отдельные разрозненные группы, возможно, ощутили на себе их последствия, в локальном масштабе: скажем, замечания Прокопия об аспектах имперской налоговой политики и её последствиях для некоторых слоев сельского населения дают основания полагать, что они имели не такое уж большое значение.13Prokopios, HA, xxiii, 11–14; Agathias iv, 22. См. также Stein 1949, 440.

Но в период после смерти Юстиниана в 565 году в источниках того времени можно обнаружить начало процесса переоценки ряда важных элементов самой имперской идеологии. Эта переоценка была сосредоточена, очевидно, в изменении отношения к положению императора в изменении отношения к положению императора в рамках позднеримского представления о вселенском владычестве, которое само по себе складывалось из нескольких составляющих. Самый важный момент связан с взглядами на отношения императора как личности, избранной Богом (а не его в императорском статусе как таковом), с его народом, с одной стороны, и на пути, посредством которых можно было бы получить доступ к божественному наставлению и вмешательству, с другой стороны. Они развивались и менялись, особенно с середины и конца шестого века, и этот процесс в целом приобрёл новую актуальность в контексте колоссальных изменений, вызванных исламскими завоеваниями. Восточно-римская культура вступила в фазу «идеологической переориентации», и складывалась, по сути, из череды смещений акцентов как в выражении чувств простых людей к своей религии, так и в том, как, по мнению монаршей власти, она могла наилучшим образом представить себя как исполнителя своей Богом данной миссии. В этом процессе было много аспектов: для господствующей властной элиты и тех, кто был наиболее осведомлён о международной политической ситуации или о финансовых и внутриполитических проблемах империи, реальные затруднения, вызванные попыткой Юстиниана восстановить римскую гегемонию в Средиземноморье, должно быть, создали ряд особенно сложных проблем — обнищание центрального правительства и последовавшее за этим усиление налогового давления на население, платившее налоги,14Ясно выражено в новелле, изданной Юстином II в 566 году об отмене налоговых недоимок (JGR I, Coll. I, Nov. i), и новелле Тиберия II, выпущенной в 575 году и отменяющей годовые налоговые обязательства (распределённые на четыре года) (JGR I, Coll. I, Nov. xi). Обнищание сельскохозяйственных производителей по всей империи являлось основной причиной этих имперских актов щедрости. издержки войны на балканском и восточном фронтах, а также периодические социальные и религиозные конфликты внутри империи — всё это играло свою роль.15Помимо конфликтов, вызванных религиозными разногласиями, разбой был серьёзной проблемой. На Балканах он был распространён на протяжении всего шестого века, но стал особенно угрожать государственной власти в последние годы: например, в 570/72 году местные разбойники и преступники, скамары (scamarae), напали и ограбили аварскую посольскую свиту: Ὅτι τῶν Ἀβάρων σπεισαμένων καὶ ἐς τὰ οἰκεῖς ἀπερχομένων, οἱ Σκαμάρεις ἐγχωρίως ὀνομαζόμενοι ἐνεδρεύσαντες ἀφείλοντο ἵππους τε καὶ ἄργυρον καὶ ἑτέραν ἀποσκευήν. Τούτων ἕνεκα πρεσβείαν ἔστειλαν αὖθις ὡς Τιβέριον, τῶν κεκλοφότων πέρι ἐπιμεμφόμενοι, ἔτι καὶ τὰ ἀφαιρεθέντα ἀνακομίσασθαι βουλόμενοι. Καὶ δὴ ἀνερευνηθέντες οἱ τὴν κλοπὴν εἰργασμένοι ἐν φανερῷ τε γενόμενοι, μοῖράν τινα ἀπεκατέστησε τοῖς Ἀβάροις (Menander Protector, frg. 35 [FHG iv, 237]). И впоследствии разбой по-прежнему представлял собой серьёзную проблему в горных районах Анатолии, а также в Самарии. Грабежи, отказ платить налоги и ограбления на дорогах были связаны друг с другом; см. подробный обзор: Köpstein 1978, 32–9. Для крестьянского населения империи, обременённого деспотической бюрократией и коррумпированным чиновничеством, высокими налогами, и, зачастую, гражданскими волнениями (бандитизмом) или неприятельскими набегами, войны конца шестого века могли только ухудшить положение. Для обеих групп потребность в духовной и идеологической поддержке и обновлении должна была быть очень существенной, даже если она и не осознавалась в повседневной жизни.

При Юстине II налоговое бремя и христологические споры ослабили государство как идеологически, так и фактически. Имперская реакция на это, похоже, заключалась в попытке переключить внимание на правителей и их божественно дарованную власть. Таким образом, в противовес «государственнической» пропаганде Юстиниана, был выдвинут тезис о том, что абсолютная самодержавная власть правителя стала — в новых условиях конца шестого века — более явственно связанной с сонмом духовных покровителей и поручителей. Следствием этого сдвига стало не просто провозглашение и подчёркивание божественного источника имперской власти, но, в то же время, переключение внимание от земной власти к её божественному источнику.16Краткое изложение свидетельств этих тенденций см. Cameron 1979a, 15–21.

Всё больший отход от традиционных источников светского и духовного авторитета к альтернативным иерархиям власти показывает направление изменений. Важную роль играли культы святых и реликвий, а также живые представители божественно дарованной духовной власти — отшельники, праведники, члены монашеской общины, о которых мы читаем, например, в Духовном Луге Иоанна Мосха или в Повествованиях Анастасия Синаита.17По Мосху см. Ioannis Moschi Pratum Spirituale, в: PG 87/3, 2,352–3,112, и Mioni 1972; по Синаиту см. Flusin 1991. Возрастающее значение этих посредников между божественным и человеческим нельзя объяснить просто увеличением степени религиозного благочестия, проявляемого подданными империи. Напротив, это указывает на принятие или создание альтернативных способов осмысления материальной и духовной среды, опирающихся на дискурсы, уже имеющиеся в «мире мысли» христианской римской культуры. Новое значение этим характерным особенностям, взятым вместе, придавало их пересечение с изменяющимся политическим и экономическим контекстом конца шестого и первой половины седьмого века.18См. далее §5, а также Cameron 1978; Cameron 1979a; Haldon 1997a, особенно 348ff; Haldon 1986a. Культ святых и их мощей, а также, начиная с конца седьмого века и далее, возрастающее значение образов в контексте этих культов, по-видимому, были важным элементом в этом процессе. О том, как эти культы формировались и функционировали, мы поговорим позже в этой главе; а пока важно просто отметить, что реликвии были посредниками между Богом и человеком и, таким образом, давали простым людям доступ к божественной силе — и именно эта модель обмена позволила имперскому истеблишменту притязать на божественную санкцию своей собственной власти, авторитета и успеха.

  • 1
    См. Baynes 1934; Dagron 1968; Alexander 1962; Dvornik 1966, 2, 672–723.
  • 2
    См. также Rubin 1960, 127ff.; и особенно Fögen 1987, 140ff. об интервенционистско-инструментальном характере законодательной деятельности Юстиниана.
  • 3
    Способы укрепления имперской власти на всей территории империи, особенно в городах империи, посредством установки изображений императоров, надписей на памятниках, публичной демонстрации имперского законодательства, а также упоминания имени императора в церковной литургии, были особо отмечены Китцингером (Kitzinger 1954) и Дворником (Dvornik 1966, 2, 652f.). См. также Grabar 1936, 265.
  • 4
    Evagrios, HE, iii, 40–1.
  • 5
    См. Jones 1964, 221–9.
  • 6
    В частности, относительно восстания «Ника» и его причин см . анализ Gizewski 1988, особенно о роли оппозиционных групп в сенатском истеблишменте и идейно-политических теориях, лежащих в основе данной оппозиции. По не-элитарной оппозиции, особенно в армии, см. Kaegi 1981, особенно стр. 41–119.
  • 7
    См. Tinnefeld 1971,191–3; Cameron 1985, особенно 242ff.; Brubaker 2004; Brubaker 2005.
  • 8
    См. Ioannis Malalae, Chronographia, 493ff. относительно заговора 562 года; и Kaegi 1981, 62, относительно событий 578 и 580 годов.
  • 9
    По мятежу 602 года см. Theoph. Sim., Historia, viii. 6–15; Theophanes, 283ff.; и Chron. Pasch., 693f. вместе с изложением у Кэги (Kaegi 1981, 101–19); по мятежу в Монокартоне (Месопотамия) в 588–9 годах: Evagrios, vi, 5f.; Theoph. Sim., iii, 1f. и Kaegi 1981, 68ff. О других случаях на восточном фронте в шестом веке см. ibid., 64–8; и о Северной Африке см. Jones, 1964, 277, 293; Kaegi 1981,47ff. Обзор военных беспорядков шестого века, проведённый Кэги, совершенно чётко показывает, что это были крайне локализованные претензии по поводу жалования и условий службы, как римских или варварских офицеров, так и рядовых солдат, которые и приводили к мятежам и восстаниям в этот период; см. его выводы на стр. 49f., 61–3, 87–8.
  • 10
    Важное значение в этом отношении имеет процесс отстранения представителей сенаторской элиты от военной карьеры, завершённый Диоклетианом, который отдавал предпочтение тем, кто имел всадническое происхождение. И хотя Константин I вновь открыл сенаторам доступ к должностям в гражданской администрации, в армии отныне доминировали представители всаднического или иного — в том числе варварского — происхождения. См. Jones 1964, 48–9, 207; и особенно Jones 1963; также Hopkins 1965; MacMullen 1964.
  • 11
    См. Prokopios, BG II, xxix.17f., например, где Велисарий отвергает предложение готов претендовать на трон. Многие военачальники, подобные Велисарию, обладали значительными отрядами личных телохранителей (bucellarii), например, офицер Валериан, у которого их было более тысячи: Prokopios, BG III, xxvii.3; сам Велисарий имел в какой-то момент 7000 таких солдат: Prokopios, BG III, i.18–20.
  • 12
    См. комментарии Кэги о Прокопии, Кориппе и Менандре Протекторе: Kaegi 1981, 42–6.
  • 13
    Prokopios, HA, xxiii, 11–14; Agathias iv, 22. См. также Stein 1949, 440.
  • 14
    Ясно выражено в новелле, изданной Юстином II в 566 году об отмене налоговых недоимок (JGR I, Coll. I, Nov. i), и новелле Тиберия II, выпущенной в 575 году и отменяющей годовые налоговые обязательства (распределённые на четыре года) (JGR I, Coll. I, Nov. xi). Обнищание сельскохозяйственных производителей по всей империи являлось основной причиной этих имперских актов щедрости.
  • 15
    Помимо конфликтов, вызванных религиозными разногласиями, разбой был серьёзной проблемой. На Балканах он был распространён на протяжении всего шестого века, но стал особенно угрожать государственной власти в последние годы: например, в 570/72 году местные разбойники и преступники, скамары (scamarae), напали и ограбили аварскую посольскую свиту: Ὅτι τῶν Ἀβάρων σπεισαμένων καὶ ἐς τὰ οἰκεῖς ἀπερχομένων, οἱ Σκαμάρεις ἐγχωρίως ὀνομαζόμενοι ἐνεδρεύσαντες ἀφείλοντο ἵππους τε καὶ ἄργυρον καὶ ἑτέραν ἀποσκευήν. Τούτων ἕνεκα πρεσβείαν ἔστειλαν αὖθις ὡς Τιβέριον, τῶν κεκλοφότων πέρι ἐπιμεμφόμενοι, ἔτι καὶ τὰ ἀφαιρεθέντα ἀνακομίσασθαι βουλόμενοι. Καὶ δὴ ἀνερευνηθέντες οἱ τὴν κλοπὴν εἰργασμένοι ἐν φανερῷ τε γενόμενοι, μοῖράν τινα ἀπεκατέστησε τοῖς Ἀβάροις (Menander Protector, frg. 35 [FHG iv, 237]). И впоследствии разбой по-прежнему представлял собой серьёзную проблему в горных районах Анатолии, а также в Самарии. Грабежи, отказ платить налоги и ограбления на дорогах были связаны друг с другом; см. подробный обзор: Köpstein 1978, 32–9.
  • 16
    Краткое изложение свидетельств этих тенденций см. Cameron 1979a, 15–21.
  • 17
    По Мосху см. Ioannis Moschi Pratum Spirituale, в: PG 87/3, 2,352–3,112, и Mioni 1972; по Синаиту см. Flusin 1991.
  • 18
    См. далее §5, а также Cameron 1978; Cameron 1979a; Haldon 1997a, особенно 348ff; Haldon 1986a.