Перейти к содержимому

1. Контекст и предпосылки

То, что произошло с Византией в течение предшествующего периода, было, бесспорно, катастрофическим: из средиземноморской державы, более сильной, чем любая из её соседей, она превратилась в преимущественно анатолийское государство, гораздо более слабое, чем соседний халифат. Потери Византии в людях и богатстве были ошеломляющими. С арабским завоеванием Египта, Сирии и Африки империя потеряла три из четырёх своих богатейших регионов, а также Александрию и Антиохию — два из трёх крупнейших городов. Буфер Иллирика исчез почти полностью, также как и весь буфер Армении. Когда-то трудно атакуемая с европейской стороны и почти неуязвимая с азиатской, жизненно важная столица Константинополь подвергалась нападению с обоих направлений. Границы рухнули, и ни один район империи не был полностью защищён от завоевателей или налётчиков. Несмотря на эти серьёзные неудачи, империя выжила как великая держава. Внешним врагам так и не удалось взять Константинополь или завоевать какую-либо значительную часть Анатолии. Центральное правительство и армия, хотя и пережили различные кризисы, никогда не распадались и не переставали функционировать. После первоначальных неудач против персов и арабов в первой половине седьмого века византийцы замедлили наступление захватчиков и, наконец, остановили его. Даже если неудачи седьмого века с самого начала выявили серьёзные слабости, способность Византии продолжать борьбу после стольких потерь продемонстрировала её несокрушимую стойкость.

Восьмой и девятый века представляют собой период становления византийской цивилизации и культуры. Они стали свидетелями не только политического восстановления государства после разрухи, но и перестройки его институциональной основы, завершающих этапов эволюции восточно-христианского богословия и догматики, становления новой общественно-политической элиты, трансформации форм городской жизни и экономики, а также отношений между городом и деревней, формирования новой, «средневековой» перспективы и понимания прошлого.

При этом иконоборческий спор, который дал наименование всей эпохе, является лишь одним из элементов, имеющих отношение к эволюции византийской культуры и общества в восьмом и девятом столетиях. Тем не менее, он привлёк чрезмерное внимание по той простой причине, что «победители» девятого века в этом конфликте сформировали историческое восприятие своего прошлого таким образом, чтобы сделать его доминирующим вопросом для последующих поколений византийцев и, следовательно, для современных историков, которые в первую очередь зависят от получаемого из письменных документов впечатления о том, что было значимым или важным для людей, населявших изучаемый ими культурный мир. Поэтому нам по умолчанию придется посвятить этому вопросу значительное место, хотя бы для того, чтобы показать, почему его необходимо пересмотреть и более чётко вписать в общий контекст эпохи.

Во многих отношениях на вопрос о том, почему Лев III мог занять такую позицию по отношению к святым образам, ответить не так трудно, как на вопрос о том, как развивались начальные стадии спора относительно образов. Ибо контекст взглядов и поступков Льва III в значительной степени можно найти в событиях предшествующих ста лет — периода серьёзной социальной и идеологической перестройки, разрушения старого и созидания нового; и именно эти длительные процессы и тенденции в восточно-римском обществе, культуре и политике обеспечивают необходимую основу для лучшего понимания событий царствования Льва. И, как мы увидим далее, в действительности Лев III не был «иконокластом» в том смысле, в каком это слово стало употребляться как в современной литературе, так и в иконофильской пропаганде конца восьмого и девятого веков.

Это не означает, что ответ на этот вопрос прост или его легко найти, равно как и то, что роль и личность самого Льва следует игнорировать, поскольку произошло множество различных событий, которые внесли свой вклад в сложную картину того, что происходило в восточно-римском обществе в этот период. Отношение к святым образам вообще и роль, которую они играли или должны были играть в христианских представлениях, составляют, безусловно, один из элементов, значение которого ясно из названия, которое византийцы дали конфликту — икономахия («борьба против образов»). Но, помимо этого, представления о том, что является святыней вообще, и о том, какая у этих святынь иерархия, имеют важное значение для любой картины восьмого и девятого веков, как и реакции на наличие святынь в виде реликвий. Так же обстоит дело и с отношением к тем, кто занимал императорский трон во второй половине седьмого века, и способы, с помощью которых сами императоры и их двор утверждали особый взгляд на царскую власть в конце шестого и седьмом столетиях.

Кроме того, меняется характер взаимоотношений между Константинополем и провинциями, в частности между столицей и имперским правительством, с одной стороны, и его армиями — с другой. Восточно-римские представления о взаимоотношении между людьми и Богом, а также между римским государством и Богом также играли фундаментальную роль; так же как и отношение к иностранцу или инородцу в римском обществе — будь то еретик, иудей или мусульманин — все эти проблемы представляли угрозу для римского государства, которое занимало всё более значительное место в бытовых верованиях людей и их восприятии. Можно с уверенность утверждать, что именно сложное взаимодействие между всеми этими элементами создало почву, в которую были посеяны семена имперского иконоборчества. В частности, можно утверждать, что отношения между людьми и сакральным были пересмотрены одновременно с отношениями между людьми и их правителем. По мере того как христианская гегемония в восточном Средиземноморье рушилась, противоречие между необходимостью поддержания порядка и необходимостью исполнения религиозных обрядов означала, что пути, связывающие людей с Богом, становились всё более узкими, даже несмотря на то, что, как это ни парадоксально, открывались дополнительные пути к Богу. Люди на всех ступенях общества были явно обеспокоены несоответствием между обещаниями православной идеологии и реальностью мусульманских угроз православному владычеству, так же как они начали чувствовать себя неуютно из-за несоответствия между миром имперской идеологии и имперской власти и тем, что они испытывали ежедневно. Грандиозные притязания Юстиниана, связанные с политикой отвоевания и поглощения «потерянных» римских провинций, а также притязания, имплицитные и эксплицитные, в Юстиниановом кодексе, становились всё более несоответствующими реальным представлениям людей. Римский мир изменился безвозвратно, и перекраивание границ не всегда было целесообразным.1Ценный обзор империи во всех её аспектах в период правления Юстиниана см. Maas 2005.

  • 1
    Ценный обзор империи во всех её аспектах в период правления Юстиниана см. Maas 2005.