Перейти к содержимому

Введение

В последние годы в области средневековой и особенно средиземноморской истории наметилась отрадная тенденция пересекать границы, связывать очень разные области и культуры и напоминать нам о «общей картине» — достаточно упомянуть работы Маккормика, Хордена и Пёрселла, Уикхэма, чтобы проиллюстрировать эту точку зрения.1McCormick 2001, Horden, Purcell 2000, Wickham 2005. Такие работы, сочетающие в себе как оригинальные исследования, так и обобщения, предоставляют читателю не просто обширный материал как из археологических, так и из письменных источников о рассматриваемых регионах — в случае вышеуказанных авторов рассматриваются территории бывшего римского мира, сгруппированные вокруг их средиземноморского центра, — но и предлагают контекст для понимания и интерпретацию этого контекста. Эволюционирующая история различных постримских обществ и культур рассматривается в её физическом контексте, анализируются средства и формы коммуникации и транспорта, намечается развитие новых форм социальной и экономической организации. Период между 400 и 900 годами нашей эры всегда был особенно сложным для изучения, потому что данные настолько обширны и фрагментарны, и допускают такое разнообразие интерпретаций с самых разных точек зрения, что достичь общего понимания или согласия относительно основной формы изменений было практически невозможно. Но приняв региональный сравнительный подход, сосредоточив внимание на ряде конкретных тем, применимых к пост-римскому миру от Атлантики до Сирийской пустыни и от Северного моря до Сахары, историки смогли установить рамки, прочную основу для анализа и понимания социальных и экономических структур формаций, которые пришли на смену римскому миру.

Тем не менее, многие проблемы остаются специфическими для различных регионов и субрегионов, охваченных этим более широким подходом, и данный труд направлен на то, чтобы отойти от долгосрочного взгляда, чтобы подробно рассмотреть эволюцию и динамику средневекового восточно-римского (византийского) общества в период, который предлагает очень специфические задачи и вопросы для историка. Общепризнано, что период, простирающийся с начала восьмого века, а точнее с царствования Льва III (717–41) до конца царствования Феофила (829–42) был периодом огромных перемен в византийском (восточно-римском) мире, периодом, в течение которого социальные, политические, экономические и идеологические формы, которые всё ещё были узнаваемо укоренёнными в их позднеримских предшественниках, неуклонно трансформировались и в итоге сформировались в то, что мы теперь, задним числом, описываем как средневековые и «византийские» формы веры, представлений и социальной и политической организации. Этот процесс начался не со Льва III, а со столь же знаменательных преобразований предшествующего столетия, во время которых подъём ислама, потеря восточных провинций и образование Омейядского халифата, с одной стороны, и потеря имперского контроля над Балканами, с другой, радикально изменили политическую и культурную карту восточного Средиземноморья. Эти изменения задали контекст и питали корни событий восьмого столетия.2Некоторые справочные материалы см. Haldon 1997. Но именно введение имперской политики иконоборчества в отношении религиозных изображений, или того, что позже было так названо привлекало особое внимание историков византийской культуры, а также богословов. Важно помнить, что этот интерес не обязательно является отстранённым историческим увлечением динамикой культурных и политических потрясений, хотя это, безусловно, часть картины. Ибо иконоборчество само по себе вызывало особенно яростный отклик у тех, кто впоследствии выступал против него, и именно они — конечные победители — писали или, возможно, переосмысливали историю того периода в соответствии со своим собственным взглядом и своей собственной политической богословской программой. Как мы увидим в дальнейшем обсуждении, это имеет особое значение для интерпретации литературных источников.

Существует обширная исследовательская литература по всем аспектам периода иконоборчества, и некоторые из них представлены в библиографии и сносках. Но это же одновременно является и проблемой, поскольку именно иконоборчество обычно занимает центральное место в дискуссии, даже когда речь идёт о таких вопросах, как военная или финансовая организация империи. Хотя проблема и была признана в нескольких недавних публикациях, ситуация такова, что вопросы, которые не связаны напрямую с интересом историков к иконоборчеству в политическом, идеологическом или богословском аспекте, чаще всего игнорируются. В этом исследовании мы попытаемся представить иконоборчество в более широком культурном и социальном/институциональном контексте, не отрицая его фундаментальной роли в определении форм политического и социального дискурса по мере их дальнейшего развития как в византийском мире, так и в более поздней историографии и богословии. Многое будет понятно из заголовков разделов.

Источники по истории этого периода многочисленны и сложны. Ранее мы уже представили и рассмотрели основные документальные и недокументальные источники, в том числе свидетельства материальной культуры.3Brubaker, Haldon 2001. С момента выхода этой книги ситуация ещё более улучшилась с появлением более современных критических изданий некоторых ключевых текстов, увеличением доступности результатов археологических раскопок и постоянным потоком книг и статей по тем или иным аспектам периода или источников. В настоящем исследовании мы отсылаем читателя к нашему обзору источников, но отмечаем, что в соответствующих случаях более поздние издания или литература, относящиеся к ним, были включены в аппарат.

В период с конца седьмого до середины девятого века произошел ряд серьёзных изменений как во внутренней структуре, так и во внешнем положении Восточной Римской или Византийской империи. Также произошли фундаментальные изменения в общественных отношениях и экономике государства, поскольку император и правящие круги боролись с изменившейся экономической ситуацией и постоянными угрозами со стороны врагов извне. Ни один аспект жизни не остался неизменным — отношение города к деревне, провинции к Константинополю, землевладельца к арендатору и имперского чиновника к императору — все они были затронуты по-разному, что в совокупности породило то, что можно признать скорее средневековым, чем позднеантичным миром. Изменились ценности, изменились способы выражения, изменились представления о том, как должны восприниматься и пониматься образы, а также социальные и идеологические структуры, в которых люди обитали и воспроизводили в ходе своей повседневной жизни. Традиционно, как мы уже отмечали выше, большинство этих сдвигов и изменений интерпретировалось через призму иконоборчества, главным образом в понимании современных или почти современных писателей и комментаторов, будь то в исторических сочинениях или агиографии, письмах или актах церковных соборов. В последние годы были предприняты определённые усилия, чтобы восстановить баланс, выдвинув предположение, что, хотя иконоборчество, возможно, было важным для кого-то, как во время, так и после правления тех императоров, которые поощряли его, оно представляет собой лишь один аспект восточно-римской культуры и общества. Что ещё более важно, было высказано предположение, что оно не оказало такого сильного влияния на столь многие аспекты восточно-римской жизни, как впоследствии полагали многие ортодоксальные апологеты. Имперская внешняя политика, военное и финансовое управление империей, производство продовольствия и других ресурсов, их распределение и потребление через правительственные учреждения или коммерческий обмен — всё это представляет собой структуры, практики и образ жизни, которые не были затронуты иконоборчеством в его более узком идеологическом смысле. Конечно, осязаемые проявления иконоборчества — на монетах и печатях, в церковной мебели и украшениях, в общественном использовании и демонстрации различных видов изображений, во взглядах на конкретных императоров и их деятельность или достижения — были очевидны и воздействовали на повседневные переживания; и трудно распутать причинно-следственную связь между восприятием и практикой (то есть структурированной и контекстуализированной социальной деятельностью индивидов как членов групп) в социологических терминах. Тем не менее, всё ещё преобладает убеждение, что самое важное, что произошло в Византии в восьмом веке, это «иконоборчество», и в этой работе мы ставим целью не удалить иконоборчество из картины, а интегрировать его — предварительно попытавшись определить, какими политическими, культурными и идеологическими качествами оно обладает — в более широкий контекст, в котором оно займёт своё законное место в цепочке причинно-следственных связей, и в то же время дать возможность увидеть его таким, каким оно было: полностью «социальным» феноменом. В этом контексте мы надеемся показать, что «иконоборчество» на самом деле включало в себя несколько процессов, которые взаимодействовали друг с другом с различными результатами на различных этапах на протяжении восьмого и девятого веков, а также дать иконоборчеству признание, которого оно заслуживает в качестве симптома более масштабных изменений и в то же время как сам по себе стимул к сдвигам в восприятии, развитию богословия и изменениям в социальной практике.

В самом начале интересующего нас периода — в 660-е годы — Восточная Римская империя находилась в кризисе, безостановочно борясь за своё дальнейшее политическое выживание, вынужденная смириться с резко изменившимся по сравнению с предыдущим столетием миром. Её ресурсы были значительно урезаны, население сокращалось, её территория находилась под постоянной угрозой или фактически обесценивалась, её экономика была разрушена, её армия не могла предотвратить неприятельские набеги и захват в рабство части подданных императора, а её финансовый аппарат был в беспорядке. К концу рассматриваемого периода, хотя она расширилась лишь незначительно в территориальном отношении, она была, попросту говоря, снова «безопасна»: ни одна крупная держава не угрожала её существованию, ни одно соседнее государство не имело ресурсов или идеологических средств, чтобы уничтожить её (несмотря на очевидный успех булгар при Круме в начале девятого века), и ни одна внешняя держава не оспаривала её территориальную целостность кроме как эпизодически и кратковременно. Её финансовое управление работало гладко и эффективно, она развила логистическую инфраструктуру, способную поддерживать эффективную оборонную стратегию, её границы были стабильны, а торговля и обмен снова начали процветать. Многое из этого, конечно, признаётся учёными и учитывается в исследованиях на протяжении многих лет. Но механизмы, посредством которых происходили эти превращения, остаются большей частью скрытыми, а связи между различными элементами, составляющими эту сложную картину — неисследованными или неясными. Поэтому мы попытались представить ход византийской истории с точки зрения всей совокупности изменений, но в то же время старались распутать различные нити, составляющие сложную картину социальной, культурной, политической и институциональной истории Византии этих веков.

Иконоборческий спор, чисто идеологический конфликт по поводу уместности или нецелесообразности почитания икон или святых образов, тем не менее, породил целый ряд вопросов о византийской идентичности и её римском наследии, которые привели в девятом веке к возрождению «классического» прошлого в сильно искажённой позднеантичной форме, сформировав впоследствии православную византийскую идентичность и оказав влияние на эволюцию православной церкви и греческой культуры вплоть до наших дней. Иконоборчество было комплексом факторов, корни которых берут начало задолго до восьмого века, среди них — ослабление имперской власти в результате политических и военных неудач периода 630–700 годов; сопутствующий этому всплеск полемики о действенности божественного вмешательства в человеческие дела и о силе, которой наделены реликвии, культы святых и, как следствие, святые образы; связанный с этим вопрос о свободе воли в противовес божественному предопределению; зависимость императоров от узкой клики военных и гражданских чиновников; а также религиозные представления бывших полевых армий, расквартированных в провинциях и вокруг Константинополя, которые также отражали верования и страхи местного населения. Эти различные элементы объединились, чтобы дать различные ответы на необходимость определения границ между ортодоксальным и неортодоксальным, между тем, что принесёт мир, стабильность и военный успех империи, и тем, что было причиной поражения и унижения, рассматриваемого, конечно, как наказание, налагаемое на избранный Богом народ за его грехи.

Первый «иконоборческий» ответ на это пришёл от церковных деятелей в 720-х годах, во время правления Льва III, но сын Льва и его преемник Константин V (741–75) — вероятно, побуждаемый тем, что было воспринято как очередное божественное наказание и предупреждение (сильнейшая вспышка чумы в Константинополе в конце 740-х годов) — в 754 году созвал собор, задуманный как вселенский, чтобы высказаться по вопросу о роли и ценности образов и оградить церковь и православие от опасностей идолопоклонства. Нет достоверных свидетельств о массовом народном противодействии этим шагам, равно как и о массовых преследованиях (за исключением случаев, когда политические репрессии в Константинополе и небольшие группы высокопоставленных лиц вполне правдоподобно могут быть связаны с заговорами и попытками государственного переворота). Более того, даже репутация императрицы Ирины, якобы иконофильской правительницы, которая временно «восстановила образы» в 787 году, оказалась под сомнением. Не будучи, на самом деле, сторонницей культа святых образов, она оказалась оппортунисткой, и результатом созыва ею собора 787 года в Никее было как примирение «иконоборческого» духовенства (явно составлявшего большинство) с новой имперской политикой, так и установление, впервые, официального культа образов. Таким образом, иронично, что первая фаза иконоборчества фактически вдохновила — или, по крайней мере, кодифицировала — культ образов, которого раньше почти не существовало. В отличие от иконоборчества императоров восьмого века, которое представляло собой серьёзную попытку справиться с крупными идеологическими и политическими проблемами, иконоборчество, которое поддерживал Лев V после его успешной узурпации в 815 году, было обусловлено более простыми мотивами: царствования Льва III (к тому времени, какими бы ни были его первоначальные убеждения, прочно увязываемое с установлением иконоборчества) и особенно Константина V связывались с военным успехом и победой. Считалось, что иконоборчество было основой для такого успеха, и его восстановление вновь принесло бы имперским армиям победу после ряда крупных поражений как от булгар, так и от арабов. Однако, за одним или двумя исключениями, в период «второго иконоборчества» военные поражения были более частыми, чем победы, и аргументы, используемые императорами-иконоборцами, теперь могли быть обращены против них. Официальное имперское иконоборчество исчезло без сопротивления после смерти императора Феофила в 842 году, хотя угроза его возрождения и предполагаемое продолжающееся существование иконоборцев в самом сердце империи продолжали играть центральную роль во внутренней политике двора и империи до конца девятого века.

Наша цель в этой книге состоит в том, чтобы пересмотреть эти темы, подвергнуть сомнению предположения, сделанные как древними, так и более поздними историками в свете того, что мы знаем из источников — письменных, археологических, репрезентативных — и сделать некоторые выводы о структуре, динамике и облике византийского общества на протяжении двух столетий, которые мы рассматриваем. В то же время мы надеемся показать, как артикулируются различные элементы этой сложной картины, и продемонстрировать ключевые причинно-следственные связи, которые привели к переменам и трансформации.

Исторические исследования имеют много различных форм, и каждая из них имеет свою собственную цель. Данный труд во многом является попыткой разобраться в разнообразных и зачастую сомнительных исходных материалах, чтобы пролить свет на весьма специфические события внутри одной раннесредневековой социальной и культурной формации. Вопросы, которые могли бы быть актуальны в другом контексте — например, теоретические проблемы государственного устройства или экономики, или художественный «стиль» восьмого и девятого веков — остаются незатронутыми или имплицитными, за исключением тех случаев, когда они касаются конкретных вопросов интерпретации в соответствующих главах. Учитывая ограниченный объём книги и несоответствие ему массива как исходных материалов, так и современной литературы, мы не можем надеяться, что каждый читатель найдет нашу интерпретацию убедительной. Но мы надеемся, что нам удалось, по крайней мере, установить исходные условия, на которых можно было бы продолжить дальнейшую работу.

Когда мы первоначально планировали эту книгу — много лет назад — мы планировали создать единый том, который включал бы как обсуждение сложного и проблематичного исходного материала, так и анализ этого материала в отношении нашей интерпретации периода 680–843 годов. Период, обычно обозначаемый как период иконоборчества, очень приблизительно совпадают с началом правления Льва III в 717 году и концом правления Феофила в 842 году. Но для того, чтобы надлежащим образом контекстуализировать свою аргументацию, мы распространили наше рассмотрение далеко назад, в седьмое столетие. Мы сочли это уместным, поскольку хотели оспорить или, по крайней мере, пересмотреть некоторые предположения, высказанные относительно этого «предшествующего» периода, дабы лучше осветить некоторые из соображений, которые мы хотели бы высказать в отношении восьмого и девятого веков. Неизбежно, некоторым аспектам будет уделено больше внимания, чем другим, но мы всё же попытались нарисовать картину, которая послужит для демонстрации состояния нашего нынешнего понимания этого захватывающего и сложного периода, а также породит новые вопросы, бросит вызов старым предположениям и подтолкнёт к дальнейшей работе в областях, которые мы затрагиваем. В какой мере мы преуспели или не преуспели в наших усилиях, мы оставляем на усмотрение наших читателей.

Лесли Брубэйкер, Бирмингем
Джон Хэлдон, Принстон

*
Источник:
L. Brubaker, J. Haldon: Byzantium in the iconoclast era, c. 680–850: a history, 1–8.

  • 1
    McCormick 2001, Horden, Purcell 2000, Wickham 2005.
  • 2
    Некоторые справочные материалы см. Haldon 1997.
  • 3
    Brubaker, Haldon 2001.